Творец виртуальной империи

Юрий Кулицкий

Проблемы глобализации

Оглавление

«Будучи венгерским евреем, я по-настоящему так и не стал американцем, покинув навсегда Венгрию, но мое еврейство не приняло форму племенной лояльности, которая побудила бы меня поддерживать Израиль. Напротив, я гордился тем, что принадлежу к меньшинству, что я аутсайдер, способный взглянуть на вещи с иной точки зрения. Только способность мыслить критически и подняться над частной точкой зрения способна компенсировать мне те опасности и унижения, которые обрушились на меня, венгерского еврея, во время Второй мировой войны. Я понял, что меня страстно занимает идея открытого общества, где мне подобные могли бы жить свободно, без опасения, что их затравят насмерть. Поэтому я назвал свой фонд Open Society Fund (Фонд открытого общества), поставив перед собою цель сделать открытые общества жизнеспособными и содействовать открытию закрытых обществ» ¹.

Рождение императора

Так Джордж Сорос описал причины, которые склонили его заняться благотворительностью. Не верить этим словам нет никаких оснований. В 1977 году личное состояние 47-летнего бизнесмена составляло уже 25 млн. долларов, и ему стало ясно: дальнейшее обогащение не сможет существенно изменить его жизнь. Он задумался над тем, как использовать свои деньги в интересах не только одной материальной выгоды. Тогда Сорос был еще малоизвестен и ему не приходилось заботиться об изменении своего образа в глазах общества, как это в свое время делали такие филантропы, как Форд, Рокфеллер или Карнеги. Его руки были развязаны, и он мог действовать, считаясь только с собственными замыслами.

Процитированные мною слова создателя Института открытого общества (Open Society Institute) содержат два важных элемента, связанных с личными переживаниями Сороса: ощущение собственного предназначения, своей обязанности не допустить повторения событий, свидетелем которых он стал в молодости, во-первых, и неприятие тех форм общественных связей, которые могут оказаться источником угнетения, во-вторых. Свое кредо Сорос выразил в формуле «Никто не обладает окончательной истиной», отвергая тем самым претензии на истинность, которые заявляют не только этничность, но и религии, а также идеологии — в любой форме.

Благотворительную деятельность Сорос начал (причем не слишком успешно) в Южной Африке в 1979 году. Тогда он еще не помышлял о создании мощной сети фондов, и уж во всяком случае не в Восточной Европе, где в ту пору правили Брежнев, Гусак, Герек, Хонеккер и Чаушеску. Первый шаг Сорос сделал в 1984 году в Венгрии, в 1987-м пришла очередь СССР, а позднее — Китая, Польши…

Собственно, именно тогда, во второй половине 80-х годов, начала обретать свои очертания идея, на которую он затратил два миллиарда долларов, много энергии и несколько лет жизни. «Мы находимся на переломе истории, — писал Сорос в книге «Открывая советскую систему» («Opening the Soviet System»), вышедшей в 1990 году. — Политический режим, известный нам с конца Второй мировой войны, переживает радикальную трансформацию. Коммунистическая догма утратила свою власть над умами людей, и советская империя, покоившаяся на этой догме, рушится. Процесс, набиравший силу десятилетиями, ускорился до той степени, что его можно считать революцией… Разрушение старой системы более или менее обеспечено. Проблема в том, какую форму примет новая. Можно ли будет заменить прежнюю систему новой таким образом, чтобы люди разных национальностей смогли жить бок о бок в мире, или же дезинтеграция будет продолжаться до тех пор, пока не выродится в гражданскую войну? К сожалению, линия наименьшего соп ротивления ведет к последнему. Чтобы создать новую систему, нужны время и энергия, в то время как и того и другого не хватает. Я глубоко убежден, что только deus ex machina в форме поддержки Запада способен склонить чашу весов в пользу конструктивного решения. Именно этим убеждением я и руководствуюсь в своих действиях...» ²

Сорос почувствовал, что может стать демиургом, творцом истории, гением в гегелевском смысле слова — исключительной личностью, действия которой вписываются в логику истории, и решился играть эту роль.

Сегодня сеть организаций, связанных с соросовским Институтом открытого общества, охватывает 31 государство; на него работают полторы тысячи человек, которые призваны разумно и эффективно управлять деньгами, предназначенными на реализацию идеи открытого общества. Средства эти огромны. В 1994 году основатель фонда выложил около 300 млн. долларов, в 1995-м — 350, в 1997-м — 428 и в 1998-м — порядка 500 миллионов. В 1997 году Сорос объявил, что помимо финансирования сети фондов намерен в течение трех лет направить на поддержку реформ социальной сферы в России очередные полмиллиарда долларов.

Какие плоды принесла эта беспрецедентная заинтересованность делами Восточной Европы? Обычно, отвечая на этот вопрос, называют число выданных стипендий, проведенных конференций, изданных книг и журналов, финансируемых организаций, но редко обращают внимание на инструмент, который делает все это возможным, — на созданный Джорджем Соросом институт. Это необычайно интересное явление; не исключено даже, что некоторое время спустя именно фонд будут считать некой моделью деятельности и одним из важнейших достижений Сороса.

Империя и люди императора

Возникшая за несколько последних лет конструкция сложна и неоднородна. Она сформировалась под влиянием требований американской налоговой системы, воли самого основателя, его соглашений с общественными группами, которые он просил о содействии при создании фонда, основополагающих принципов менеджмента и законодательства тех государств, где действуют фонды. В возведенном Джорджем Соросом здании можно в общих чертах выделить две основные части: Институт открытого общества и национальные фонды. Юридически каждая из них самостоятельна, однако расположенная в Нью-Йорке и Будапеште администрация Института открытого общества координирует работу и наблюдает за тем, что делается «в регионе». Временами на этом фоне между «центром» и «низами», то есть национальными фондами, возникает напряженность, объясняющаяся либо недоверием к руководителям того или иного фонда, допускающим злоупотребления (как это случилось, например, в России в 1987—1994 годах), либо отказом национальных ф ондов выполнить отдельные нью-йоркские затеи из-за их несоответствия местным условиям.

Этот последний случай заслуживает особого внимания, ибо показывает способ функционирования всего механизма; на этом примере становится очевиднее ключевая проблема: каким образом определяют проблемы, которыми следует заниматься фонду и на которые ассигнуют средства? Джордж Сорос видит цель своей благотворительности в создании открытого общества. Нетрудно заметить, что последнее представляет собой идею, а идеям с платоновских времен не свойственно воплощаться в реальность, — это Соросу как ученику Карла Поппера прекрасно известно. В жизни нам приходится иметь дело с тем, чтó идеи отражают. Когда же дело доходит до реализации какой-то идеи, встает вопрос, как ей, на наш взгляд, следует выглядеть. Слова «наш взгляд» подразумевают «нас» в Нью-Йорке, Улан-Баторе, Бухаресте или Тбилиси...

Если принять во внимание разнородность исторического и культурного опыта, а также особенности общественной, политической и экономической ситуации в отдельных странах, не должны удивлять расхождения во взглядах на то, что представляет (или должно представлять) собой открытое общество и какими конкретно проблемами следует заняться, создавая его. Дело в иерархии приоритетов. Представители либеральной, прозападной интеллигенции, которые во многих странах первыми начали сотрудничать с фондами, считали первым и естественным шагом к открытому обществу восстановление разрушенной тоталитаризмом национальной идентичности. С точки зрения нью-йоркского бюро и его сотрудников, этот вопрос лишь один из многих, они и формулировали его совсем по-иному. С одной стороны, выражали удивление, к чему белорусам социологические книги на белорусском языке, ежели они могут читать их по-русски, а с другой — недоумевали, зачем поддерживать организации сексуальных меньшинств в Литве, если там нет самого этого явления.

Предложенную концепцию действий на местах приняли по-разному. Одни (особенно польский Фонд им. Стефана Батория) открыто выражали неодобрение, вступив в конфликт с нью-йоркским бюро, другие внешне соглашались, брали деньги, реализовывали проекты, но в то же время тайком признавались, что «с них довольно этих молодых американцев, размахивающих перед нашим носом своей конституцией». Американцы в свою очередь полностью отдавали себе отчет в этих настроениях и в моменты крайнего раздражения склонны были говорить, что восточноевропейские партнеры их ненавидят.

На практике дело очень часто кончалось компромиссом: национальные фонды выполняли пожелания нью-йоркского бюро и при этом реализовывали собственные приоритеты, даже если те не всегда сочетались со взглядами Джорджа Сороса. Лучший, наверное, пример этого — этническая политика отдельных фондов, игнорировавших национальные меньшинства, сосредоточивая все внимание на «большинстве».

На трения культурного характера накладывалась и напряженность, возникавшая из-за того, что в сети работали очень разные люди. В начале своей благотворительной деятельности Джордж Сорос сам подбирал себе сотрудников. На Западе это были люди, знающие Восточную и Центральную Европу или связанные с правозащитной средой. В посткоммунистических странах — люди из демократической оппозиции или же демократической, либеральной интеллигенции. Как потом признавал сам Сорос, при этом порой складывались немыслимые сегодня ситуации: когда, например, членами правления одновременно оказывались Валентин Распутин, Татьяна Заславская и Юрий Афанасьев.

Романтическая, полная энтузиазма пора быстро подошла к концу. Сорос направлял на реализацию идеи открытого общества все больше денег. Менялись требования к сотрудникам. Если поначалу хватало искреннего запала, диссидентского прошлого и знакомств в правящих кругах, то с определенного времени стали учитывать степень знания английского языка, организаторские способности, умение обращаться с финансами и находить общий язык с представителями «центра», которые между тем тоже проделали сходную эволюцию.

В расширяющемся круге людей, управлявших сетью, перестали доминировать сотрудники, так или иначе эмоционально связанные с Восточной Европой. Их место заняла группа профессионалов, для которых работа в Институте открытого общества мало чем отличалась от любой другой в секторе неправительственных организаций. Поведение сотрудников в Нью-Йорке, Будапеште или же в национальных фондах подчинялось теперь законам, характерным для каждой более или менее сложной организации. Восточная Европа перестала быть для них проблемой № 1, они стали больше беспокоиться о том, как бы сохранить рабочее место и остаться в центре событий. Этому скорее всего неосознанно способствовал сам Сорос, требуя от своего окружения все новых инициатив и не всегда настойчиво доводя до конца прежние начинания.

Виртуальная империя в мире политики

Тут уместно было бы задать вопрос: что превращает те полторы тысячи людей разных национальностей, к тому же рассеянных по десяткам стран, в хорошо функционирующую целостность? Сведя все только к деньгам, мы допустили бы большую ошибку. Сеть фондов предполагает существование правового пространства, позволяющего организации функционировать независимо от государственной власти, и пользование английским языком как «служебным языком» империи, электронной почтой и Интернетом, обеспечивающими быструю и действенную коммуникацию.

Исключительная позиция английского языка была связана не только с необходимостью общения между восточноевропейцами и американскими сотрудниками Института открытого общества, но и отсутствием иного средства коммуникации у некоторых сотрудников из стран Центральной Европы, где русскому языку не учили вовсе (в Румынии и Югославии) или плохо (в Польше и Венгрии). Знания английского часто требовали и от лиц, пользовавшихся финансовой поддержкой фонда. Тем самым из числа потенциальных сотрудников и грантополучателей выпадали люди старшего поколения, слабо владевшие английским языком либо вообще его не знавшие. Это рождало много эмоций, ибо подрывало существовавшую дотоле систему авторитетов; влиянием начинали пользоваться молодые люди, до того нередко стоявшие в самом низу местной интеллектуальной и политической иерархии. Во многих фондах сложился новый стиль работы, утвердились новые принципы. Прежние элиты воспринимали их довольно болезненно, не понимая или не желая понимать, что Институт открытого общес тва действует в соответствии не с принципом революционной целесообразности, служащим достижению важных для старой интеллигенции целей, а с представлениями об обществе, сформированном по образцу западных демократий.

Значение общего языка усиливает и Интернет, позволяющий всем сотрудникам сети быстро связываться и общаться друг с другом независимо от местонахождения отправителя и адресата информации. Интернет околдовал Джорджа Сороса. Он увидел в нем не только технологию, которая будет определять характер отношений между людьми, но и пространство для творческой деятельности, независимой от ограничений, существующих в окружающем нас мире. По этой причине Сорос, с одной стороны, поддержал через Институт открытого общества развитие Интернета, с другой же — быстро и последовательно внедрил его в саму сеть фондов. Это не только принесло выгоду с точки зрения качества управления, но и оказалось великолепным средством интеграции сотен сотрудников, разбросанных по нескольким континентам.

Эти обстоятельства благоприятствовали формированию в среде сотрудников и членов правления фонда особого корпоративного духа. Те из них, что долгое время работают в сети, рано или поздно отдают себе отчет в исключительности своей позиции: с одной стороны, они участвуют в масштабном и необычном эксперименте, а с другой — обладают широкими возможностями, которые открывают находящиеся в их распоряжении средства. Денег, которые соросовские организации распределяли в различных странах, никогда не хватило бы для воздействия на их экономическое и общественное положение (впрочем, подобной задачи Сорос и не ставил). Однако в избранных областях (в науке, культуре, средствах массовой информации или неправительственных организациях) деньги представляли собой немалую силу. На поддержку инициатив, которые с точки зрения фондов этого заслуживают, те могут направлять значительные средства.

Такая ситуация всегда интересовала и беспокоила государственную власть некоторых стран. Интересовала потому, что заставляла задуматься, как можно распределить частные средства с выгодой для государственной администрации; беспокоила, так как чиновники и политики, считающие всесилие государственной машины естественным состоянием, в принципе не приемлют трату столь крупных сумм без какого-либо контроля со стороны государства.

Отношения между национальными фондами и правительствами отдельных стран складывались по-разному — в зависимости от того, кто входил в состав руководства фондов, и от правительственной политики. Порой напряженность возникала отчасти по личным, отчасти по политическим причинам, поскольку в организацию, которую создавал Сорос, попадали люди, связанные с каким-то одним направлением прежней антикоммунистической оппозиции (так случилось в Венгрии, Чехии и Польше). Оказавшиеся вне фондов считали такую ситуацию проявлением исторической несправедливости и поддержкой «неправильной» политической линии. Раскол чаще всего происходил между либералами, которым фонды были ближе, и правыми, склонными усматривать в деятельности Сороса политическую диверсию, инспирированную и финансированную человеком «со стереотипом еврея-плутократа-большевика-сиониста» ³. Не отражаясь заметно на деятельности фондов, такого рода диссонансы создавали, однако, вокруг них особую атмосферу и корректирова ли планы основателя. Два, пожалуй, самых выразительных примера таких трений:

• упреки, которые адресовали польскому Фонду им. Стефана Батория за его чересчур тесные связи с Союзом свободы;
• отказ Сороса (после конфликта с Вацлавом Клаусом) от идеи создать в Праге второе звено Центрально-европейского университета; в итоге от этого решения выиграла Варшава, где был размещен факультет общественных наук.

Джордж Сорос не стремился открывать свои фонды во всех странах любой ценой. Непременным условием такого расширения было, во-первых, существование правовых установлений, которые обеспечивали бы независимость от государственных властей, и освобождение благотворительной деятельности от налогов, во-вторых. Там, где законодательство элементарных гарантий не давало, открытие фондов надолго затягивалось (например, в Узбекистане) либо так и не состоялось (в Туркмении). Известны случаи, когда работу уже существовавшего фонда решено было приостановить из-за того, что местные власти облагали его налогами (в Белоруссии; там, правда, присутствовали и политические мотивы) ⁴. Такой подход объяснялся не столько скупостью, сколько принятыми изначально принципами и соображениями здравого рассудка. Ибо невозможно убедительно обосновать, на каком основании частные средства, направляемые на помощь бедствующему обществу, следует облагать налогами в пользу государства, которое тем самым освобождается от части св оих обязанностей.

Правовое пространство, позволяющее действовать неправительственным организациям, появилось во всех постсоветских государствах только на рубеже 80-х и 90-х годов. Прежде нечто подобное было немыслимо.

В странах, где существуют авторитарные режимы, отношения между фондами и властями складывались намного драматичнее. Джордж Сорос несколько раз доказывал, что умеет быть принципиальным и говорить «не пройдет» там, где, по его мнению, нарушаются принципы открытого общества. Впервые это произошло в Китае в 1989 году, когда после кровопролития на площади Тяньаньмэнь фонд прекратил свою работу в КНР. Затем пришла пора конфликтов в Словакии и Хорватии, Югославии и Белоруссии. В двух первых случаях фонды прервали работу, однако остальная сеть продолжала работать в этих странах. Сорос не любит уступать. На репрессии по отношению к независимым от властей организациям или независимым средствам массовой информации он отвечает одинаково: продолжает деятельность из-за рубежа. Такой подход практикуется не только в странах Центральной и Восточной Европы, но и в Мьянме. Именно в кризисных ситуациях дает себя знать мощь созданной Джорджем Соросом организационной структуры.

В этой наднациональной империи решения принимаются быстро, они не зависят ни от парламентских, ни от административных процедур, а лишь от общего порядка, установленного в Институте открытого общества, и от воли его основателя. Решение поддержать осажденное сербами Сараево стало одним из переломных моментов войны на Балканах. На средства Сороса Фред Кун разработал план восстановления коммунальной инфраструктуры (водо- и электроснабжение, канализация), что позволило городу продержаться до тех пор, пока государства и международные организации не начали оказывать Боснии и Герцеговине широкомасштабную помощь. Сходное положение сложилось в Белоруссии, где в 1997 году фонд Сороса оказался единственным источником существенной поддержки разгромленных президентом Лукашенко демократических групп.

Такого рода акции критикуют как «вмешательство во внутренние дела суверенных государств». С этой точкой зрения Сорос не спорит. «То, что я делаю, — признает он, — можно в известном смысле назвать вмешательством» и добавляет при этом, что делает это во имя создания открытого общества, «которое выходит за рамки национального суверенитета». Одновременно основатель Института открытого общества категорически отмежевывается от поддержки политических партий, запрещенной американским законодательством о фондах и объединениях. Однако такие заявления не всегда приносят желаемый результат. «Возьмем такую страну, как Румыния, — говорил Сорос. — Там мы поддерживаем все независимые газеты, предоставляем им сводки новостей по низким ценам. Президент Илиеску впоследствии обвинил меня в том, что я поддерживал оппозицию. Я ответил, что поддерживаю плюралистическую свободную прессу» ⁵.

Словацкий или белорусский случаи не дают, однако, оснований полагать, будто напряженность между фондами и правительствами является правилом в тех случаях, где мы имеем дело с авторитарными режимами. Лучший пример этого — умеренно-оппозиционное отношение фондов к местным властям в Казахстане и Киргизии. В России же и в Украине между фондом и властями существует полное взаимопонимание. Временами оно принимает характер симбиоза, в котором стороной, извлекающей наибольшую выгоду, оказывается государство. Именно эти сравнительно немногочисленные примеры идеальных отношений между фондами и правительствами послужили основанием для обвинений Сороса в том, что его деятельность якобы небескорыстна, а его подлинные цели имеют мало общего с филантропией, будучи связаны с бизнесом.

Некоторые наблюдатели считают, будто благотворительная деятельность Сороса, по сути своей, призвана облегчить его экономическую экспансию в Центральной и Восточной Европе. Выступая в роли филантропа, Сорос завязывает знакомства и накапливает ценную для него информацию. К такой оценке следует отнестись с большой осторожностью: ведь, приступая в середине 80-х годов к созданию фонда, Сорос не мог предвидеть, что происходящие в регионе перемены позволят ему позже вести здесь деловые операции.

Но дело не только в этом. Quantum Fund — инвестиционная фирма, работающая на рынках капитала. Для финансового института, способного мобилизовать при некоторых своих операциях десятки миллиардов долларов (сам Quantum Fund располагает десятью миллиардами), рахитичные восточно-европейские рынки долгие годы были слишком тесны. Да и на Западе имя Сороса не ставят на одну доску с такими фигурами, как Арманд Хаммер или Роберт Максвелл, которые сделали благотворительность частью своего бизнеса, — это косвенный аргумент против того, что Сорос якобы оказывал помощь тем странам, где позднее развернул хозяйственную деятельность. Впрочем, сам Сорос признавал, что, начиная свою деятельность, отдавал себе отчет в том, что такого рода недоразумения могут возникнуть.

«У меня есть правило не делать инвестиций в странах, где я открыл фонды, — утверждал он. — Это — простое правило для сложной ситуации. Оно было удобно, поскольку позволяло избегать конфликта интересов. Сегодня это правило уже не верно. Восточно-европейские финансовые рынки развиваются, а мой бизнес как раз и состоит в операциях на финансовых рынках. Почему я должен отказывать своим инвестиционным фондам в возможности участвовать на этих рынках?.. Сейчас я отказался и от этого. Поворот на 180 градусов от начала моей филантропической деятельности, когда я не хотел связывать свое имя со своей филантропической деятельностью, полностью завершен. Я принимаю все, что делаю, и как инвестор, и как филантроп... Внутренние барьеры рухнули, и я ощущаю себя цельным человеком» ⁶.

К несчастью, в Восточной Европе автор этих слов не сумел сохранить характерный для него холодный расчет в делах. К своим инвестициям в этом регионе, особенно же в России, Сорос отнесся не просто как к бизнесу, но и как к миссии, к демонстрации поддержки реформаторам, своеобразному сигналу международным финансистам: Россия-де стала такой же страной, как остальные, в нее можно вкладывать капитал. Он хотел ускорить экономические перемены, обольщаясь, что благодаря его вмешательству удастся создать критическую массу, которая сделает реформы необратимыми. Однако 1998 год показал, что, вопреки всем громогласным заклинаниям, Россия еще далека от представлений Сороса. В итоге он понес самые большие за всю свою жизнь потери. К удивлению тех, кто упрекает его за подчинение благотворительной деятельности коммерческим целям.

Завещание императора

Джордж Сорос не скрывает, что за его действиями стоят как стремление воплотить в жизнь идею открытого общества, так и желание оставить след в истории. Возможно ли такое? Оценить деятельность финансиста-филантропа нелегко, особенно если рассматривать ее сквозь призму истории отдельных государств. Сорос и Россия, Сорос и Болгария, Сорос и Латвия, Сорос и Восточная Европа… Именно такую схему истолкования навязывают нам и нынешнее деление мира на национальные государства, и национальные истории: по этим шаблонам мы и пытаемся кроить свое будущее. Они, однако, не лучший подход к интерпретации деятельности Сороса.

Он сознательно ставит себя вне этнического деления; нация для него — не наивысшая инстанция. Его не интересует власть в территориальном измерении, поскольку, проведя значительную часть своей жизни в мире финансов, он прекрасно понимает: кроме мира, разделенного на фрагменты различными национальными группами и повсеместно признаваемого за единственно реальный, существуют еще и миры, рождающиеся над государственными границами. Свою империю он построил не в физическом, а в виртуальном пространстве, и это самое большое его достижение. Через несколько десятков лет Джордж Сорос будет известен не столько как финансист или филантроп, сколько прежде всего как творец первой действительно нетерриториальной империи.

Сеть, возникшую вокруг Института открытого общества, нельзя сравнивать ни с международными финансовыми корпорациями, которые ориентированы исключительно на прибыль для акционеров, ни с религиозными сектами, стремящимися поставить своих членов в психологическую зависимость от себя. У Сороса есть инструменты, позволяющие ему и зарабатывать деньги, и тратить их: Quantum Fund и фонды; сам же он играет роль властелина, императора, господствующего над этим необычным конгломератом.

Соросовская организация не напоминает даже никакой другой крупной благотворительной организации, которая, казалось бы, должна была быть ей близкой по духу. Основатели создают такого рода институты, как правило, в расчете на то, что они будут существовать возможно дольше. Вспомним фонды Рокфеллера, Форда или Карнеги; они состоят из так называемого endowment, то есть приносящего доход капитала, который частично реинвестируется, а частично идет на благотворительные цели. Сорос не проявлял заботу о будущем своего фонда, сама мысль, что тот может пережить основателя, внушала ему тревогу.

«…Меня беспокоит размах моей деятельности как в бизнесе, так и в филантропии. Я должен признать, что хотел этого и, вероятно, не мог бы иметь этого целостного ощущения, если бы не вышел за рамки человеческой жизни. Это заставляет меня чувствовать себя некоторым исключением и составляет источник беспокойства. Тем не менее лучше иметь необычные достижения, чем лелеять грандиозные амбиции» ⁷.

Долгое время Сорос вообще отказывался обсуждать, что станется с Институтом открытого общества после его смерти. Тема «Фонд Сороса после Сороса» была табу — может быть, из-за нежелания полного энергии и замыслов человека думать о смерти. Во всяком случае, какую-то роль сыграло его убеждение, что фонды «имеют тенденцию отклоняться от своей первоначальной цели. Фонды имеют определенную миссию, а организации, как правило, стремятся отдавать приоритет своим организационным интересам, а не их первоначальной миссии» ⁸. Монарх не хочет, чтобы над его империей господствовал «совет баронов», он не заблуждается относительно того, что они останутся верны его идеям, когда он покинет этот мир, и хочет, чтобы его творение умерло вместе с ним.

В 1998 году во время ежегодной встречи с представителями всех фондов в Будапеште Сорос сказал, что тратит на благотворительность больше денег, чем зарабатывает. При этом он добавил: может быть, если я потрачу перед смертью все до последнего доллара, это станет лучшим решением для Института открытого общества. Однако в последнее время он начал менять свою точку зрения: «основная задача этих фондов — построение открытого общества — не может быть выполнена за один революционный шаг. Я начал думать библейскими сроками: 40 лет» ⁹.

Джордж Сорос по определению не строит Imperium Romanum, которая должна просуществовать тысячи лет, а сознательно тяготеет к чему-то вроде империи Александра Македонского (а таких империй история знает немало): после ухода ее создателя в мир иной она рано или поздно распадется. Однако подобно тому, как для античного мира было важно творение Александра, так нашим современникам важен опыт виртуальной империи.

Дистанцировавшись от национальной идентичности, которую в современном мире повсюду почитают важнейшим моментом самоопределения человека, Сорос своими действиями доказал, что его взгляды в этом вопросе не абстракция — их можно реализовать и что пространство, в котором это возможно, существует.

Все, кто когда-либо интересовался Соросом, знают, что своим maître á penser он считает Карла Поппера. Немногие, однако, обращали внимание на то, что на второе место среди своих духовных учителей он ставит Альфреда Шутца, философа и социолога, который ввел в общественные науки теоретическое понятие переживаемого мира, разработанное феноменологией (а точнее, Эдмундом Гуссерлем). В соответствии с этой концепцией «общественного создания действительности», полнее всего выраженной Петером Бергером и Томасом Лукманом, окружающий нас мир — не нечто конечное, неизменное, раз и навсегда данное, а результат борьбы нашего воображения с тем, что мы встречаем рядом с собой. Признав правильность этой формулы, Сорос решил повлиять на действительность через восприятие ее людьми. При этом он прекрасно отдавал себе отчет в том, что воздействует на эту действительность двояким образом: пропагандируя свои идеи и создавая с этой целью мощную организацию ¹⁰.

«Только небольшая часть моего знания о мире проистекает из моего личного опыта, — писал Шутц. — Бóльшая же часть имеет общественное происхождение и была передана мне моими друзьями, родителями, моими учителями и учителями моих учителей. Меня научили не только как следует описывать среду (то есть типичные составные части того относительно естественного образа мира, который преобладает в моей среде…), но и как следует создавать типологические конструкты, чтобы они соответствовали системе сущности, которую признает анонимная унифицированная точка зрения собственной группы. Это касается стилей жизни, методов познания окружения…» ¹¹

«В любой момент своей повседневной жизни человек находится в биографически детерминированной ситуации, в детерминированной им самим физической и культурной среде. В ней он занимает не только собственное место, определяемое физическим пространством, внешним временем или же статусом и ролью в общественной системе, но и прочную моральную и идеологическую позицию. Сказать, что определение ситуации биографически детерминировано, — значит признать за ним собственную историю, которая представляет собой напластование всего прежнего опыта, организованного из тех запасов обыденного знания, которыми всегда обладает человек» ¹².

Практические выводы, вытекающие из теории Шутца и его последователей, заключены в ответе на два вопроса: если реальность в какой-то мере представляет собой интеллектуальное творение, то можно ли радикально изменить определенную систему знания, способ восприятия мира изнутри, без посторонней помощи? Можно ли повлиять на форму коллективного сознания, воздействуя на человеческое воображение «изнутри»? Признав, что посткоммунистические общества не способны собственными силами высвободиться из-под гнета тоталитарного опыта, Сорос решил изменить их сознание, повлияв на миропонимание жителей Восточной Европы. Он предложил им то, что, на его взгляд, представляет собой основу функционирования «открытого общества», а именно свободу от абсолютизированных универсальных ценностей. Можно ли на этом основании говорить о новой утопии, о попытке излечить посткоммунистические общества от наследия коммунизма, воплощая в жизнь очередной философский проект? И да и нет. Сорос не претендует на постр оение нового, счастливого мира и этим коренным образом отличается от невольников разного рода утопий. Однако, ставя перед собой цель устранить из общественной жизни абсолютные идеи (религиозные, политические, национальные), доведенные до «логического конца», он оказывается в ловушке, заключающейся в категоричности собственных суждений. Ибо если нет абсолютных ценностей и окружающий нас мир представляет собой лишь игру воображения, то что такое тогда идея открытого общества? Джордж Сорос не может ответить на этот вопрос даже самому себе. «Я... с помощью своих фондов оказал реальное влияние на страны, где они действуют. Но оставили ли след мои идеи? Научился ли я формулировать их и правильно излагать? Являются ли они сколь-либо ценными? Это имеет для меня большее значение, и в этом отношении я чувствую себя менее всего уверенным. Одни и те же идеи служили мне и при зарабатывании денег, и при расходовании… В юности у меня… были некоторые сверхчеловеческие фантазии… время от времени у меня возни кали идеи о богоподобности и мессианстве. Чем ближе я приближаюсь к их реальному воплощению, тем больше я понимаю, что я — просто человек» ¹³.

Примечания

¹  Soros G. Opening the Soviet System. Weidenfeld and Nicholson, 1990. (См. также http://www.osi.hu/oss)

²  Ibid.

³  Сорос о Соросе. Опережая перемены. М.: ИНФРА-М, 1996. С. 259.

⁴  Следует заметить, что со сходными проблемами сталкивался одно время и польский Фонд им. Стефана Батория.

⁵  Там же. С. 157. Это заявление относится к первой половине 90-х годов.

⁶  Там же. С. 160, 164.

⁷  Там же. С. 164.

⁸  Там же. С. 166.

⁹  Там же.

¹⁰  Свои теоретические взгляды, в том числе на осознаваемые и неосознанные связи, возникающие между нашими действиями и действительностью, Сорос изложил в книге «Кризис мирового капитализма. Открытое общество в опасности». М.: ИНФРА-М, 1999.

¹¹  Schultz A. The Problems of Social Reality // A. Schutz. Collected Pepers. The Hague: Nijhoff, 1962. P. 13—14.

¹²  Ibid. P. 9.

¹³  Сорос о Соросе... С. 268, 270.

источник: www.carnegie.ru/ru/pubs/procontra/55574.htm