Геополитика для «евразийской Атлантиды»

Вадим Цымбурский

Проблемы глобализации

Оглавление

начало

Великий океан, Великий Лимитроф и Россия

Стало уже общим местом в трудах ученых и в выступлениях политиков суждение, что китайской проблемы не решить и даже не смягчить без создания благоприятной для России международной среды на Тихом океане. А также мнение, что подобная среда не возникнет без полноценного вхождения русских в экономическую жизнь АТР. Но как же этого добиваться? Часто предлагают интегрировать наш Дальний Восток в тихоокеанский мир через разные совместные проекты, свободные экономические зоны и т. д. Многие из таких рецептов привлекательны сами по себе. Но в целом отождествление тихоокеанских задач России исключительно с региональными задачами развития Дальнего Востока может привести к очень большому просчету. Внешняя ориентация Дальнего Востока, обособляющая его от прочих русских земель, неизбежно окажется для его элит соблазном отдельного от России политического тихоокеанского плавания, что не уменьшит, а, наоборот, увеличит уязвимость восточного фланга страны и всего ее коммуникационного контура. В предвосхищении такого б удущего можно было бы понять даже не лишенный цинизма взгляд, будто неосвоенность, «стратегическая невостребованность» Приморья и препятствуют главным образом его отпадению, а потому должны быть чуть ли не заложены в нашу стратегию национальной безопасности ³⁶.

Но нельзя ли подойти к проблеме «Россия и АТР» иначе, стратегически вписав страну в геоэкономику этого региона не только хрупкой дальневосточной каймой, но и прежде всего нашей западно-сибирской и восточно-уральской коммуникационной сердцевиной?

В конце 90-х на Тихом океане разразился кризис экспортно-ориентированных экономик Восточной и Юго-Восточной Азии, ранее сотворивших свое «чудо» благодаря североамериканскому рынку ³⁷. Не следует ли из этого, что привычный рынок перестает в необходимой степени поддерживать и стимулировать их? Некоторые американские авторы советуют странам АТР, пережившим или еще переживающим трудные времена, инвестировать в социальные изменения, увеличивающие внутренний спрос ³⁸. Но такой комплекс мер, изменяющий в национальных масштабах структуру занятости и потребления, едва ли осуществим в ситуации не до конца преодоленного кризиса. Для экономик, нацеленных на экспорт, естественнее искать выход в наращивании удешевленного демпингового вывоза, а защиту от повторения пережитых потрясений — в завоевании новых внешних рынков. В этих условиях как раз и может по-новому определиться тихоокеанская роль России.

Общие рассуждения о нашей стране как «мосте между Европой и Азией» малопродуктивны или даже контрпродуктивны, поскольку игнорируют явную асимметрию ее положения относительно пространств ЕС и АТР. Сжавшаяся в 1991 году Россия перестала быть непосредственной периферией объединенной Европы, в частности, из-за складывания Великого Лимитрофа и широкого доступа на него европейцев. Периферию ЕС на деле представляют Ближний Восток с Магрибом, а также восточно-европейский и кавказский секторы Лимитрофа, через которые сейчас западный экспорт даже в центрально-азиатскую область этого пояса вполне осуществим без участия русских ³⁹. Такую ситуацию как раз и пытаются использовать инициаторы плана ТРАСЕКА. Россия для Европы — это встающая за Лимитрофом транспериферийная земля вроде Африки к югу от Сахары ⁴⁰. Напротив, для экономик АТР она благодаря своему Дальнему Востоку предстает непосредственной контактной периферией, простирающейся далеко на запад и соприкасающейся со всей тран сконтинентальной полосой Лимитрофа, доступ к которой океанских и приморских восточно-азиатских стран крайне ограничен. Лишь Китай соприкасается с «новой» Центральной Азией, но и у него нет своего выхода ни к Кавказу, ни к Восточной Европе. Для большинства же тихоокеанских экспортеров оптимальный путь на Лимитроф, а через него в западные области Евро-Азии, не до конца охваченные монополией ЕС, открывается через Россию. Как член АТЭС она вправе поставить свои географические возможности на службу совместному процветанию народов этого сообщества и выступить благодаря своей тарифной и инфраструктурной политике в роли агента, активно проецирующего мощность тихоокеанских экономик на западные евро-азиатские рынки: на Восточную и Юго-Восточную, а отчасти и Северную Европу, на Балканы, Закавказье, Ближний Восток.

При этом для России должна быть недостаточна, а потому и неприемлема та функция, которую ей отводит план Евразийского сухопутного поста, обнародованный группой Линдона Ларуша и воплотивший идеи, популярные в некоторых международных инстанциях ⁴¹. По этому плану Трансконтинентальный мост складывается из трех линий, берущих начало в разных районах приморской Восточной Азии. Далее на запад две из них сближаются на Среднем Востоке, а с третьей они сходятся лишь в конце «моста» — в Восточной Европе. Эта третья линия, проложенная несколько на отшибе от остальных, — российский Транссиб. Из двух же первых одной должен стать новый Шёлковый путь, идущий от Шанхая и через Синьцзян, постсоветскую Центральную Азию и Иран достигающий Турции и Балкан. Другой южной линией «моста» авторы проекта видят Трансазиатскую магистраль, начинающуюся в Индии и доходящую через Пакистан и Афганистан до Ирана, а дальше она в основном дублирует в проекте линию Шёлкового пути.

Кое-кто из российских политологов поспешил объявить, что предусматриваемые этой концепцией южные пути, как и ТРАСЕКА, грозят России изоляцией ⁴². Я обратил бы внимание скорее на множество факторов, ставящих оба этих южных маршрута под большое сомнение. Бжезинский по праву пишет в последние годы о происходящей балканизации всего южно-азиатского римленда. Но охватит ли она, в соответствии с его представлением, также и центрально-азиатскую глубинку, весь классический хартленд на север от Ферганской долины, пока что большой вопрос. Индо-пакистанское противостояние, незатухающий конфликт в Афганистане, проблематичное будущее Таджикистана, напряжение в отношениях между Исламабадом и Тегераном, наконец, неисчерпанный, несмотря на турецкие репрессии, курдский фактор... Все вместе они делают индо-балканскую магистраль совершенно бесперспективной, а инфраструктурно вполне сформировавшийся к нашему времени железнодорожный Шёлковый путь — рискованный и, по сути, не вступивший в действие — только потен циальным. В то же время они дают очень серьезный шанс России и околокаспийским тюркским государствам классического хартленда. Россия не может удовольствоваться тем, что ей будет передоверен один из вариантов континентальной связи АТР с периферией объединенной Европы. Она должна стремиться к тому, чтобы ряд таких вариантов замкнулся на ее территории, образовав коммуникационную систему, которую было бы уместно назвать тихоокеанским плацдармом в глубине материка.

Такую систему могли бы составить три линии, пролегающие в совокупности существенно иным образом, чем в плане группы Ларуша.

Линией I был бы, конечно, Транссиб, модернизируемый, очищенный от железнодорожной преступности и дополненный веткой БАМа от порта Ванино, сокращающей путь японским грузам на запад на 1500 километров ⁴³. Сейчас уже вырисовываются планы более дальние: прокладка тоннеля Ванино—Сахалин и возможность соединения мостом Сахалина с Хоккайдо. Однако последний замысел скорее всего упрется в курильский вопрос.

Линией II может стать северный вариант Шёлкового пути, заворачивающий от станции Дружба на китайско-казахстанской границе к северо-западу и идущий через казахские степи и наше Приуралье до встречи с Транссибом. Россию и Китай в прессе часто рассматривают только как конкурентов, обреченных соперничать за объемы грузоперевозок с побережья Тихого океана на запад. Но, надо заметить, часть тихоокеанских грузов, предназначенная осесть в самом Китае, Россией в принципе не могла бы быть отвоевана, кроме тех из них, что поступали бы в Маньчжурию через наше Приморье ⁴⁴. Что же касается тех, которые, проходя через Синьцзян — китайскую часть Великого Лимитрофа, — минуют границу этой державы, то для России главный вопрос в том, какое направление они, не попав на Транссиб, выберут уже за китайскими пределами. В этом свете русским следует рассматривать и популярную в деловых кругах Китая идею линии Люйшунь—Гамбург. На фоне балканизации евро-азиатского юга от объединенных таможенным союзом России и Казахстана зависело бы придать северному Шёлковому пути максимальную привлекательность, обусловленную минимальным числом границ, способных задержать движение по нему товаров.

Наконец, линия III должна идти от Индийского океана, но начало брать не в Индии, которая никогда не решится интегрироваться в континентальные связи через Пакистан, а в иранских портах и направляться в Восточную и Северную Европу через области «новой» Центральной Азии по восточному прибрежью Каспия, а дальше через Россию. Бóльшая часть этого пути уже обустроена интеграцией иранской и туркменской железных дорог. Чтобы его достроить, недостает лишь звена, которое бы соединило туркменскую и казахстанскую дороги в районе залива Кара-Богаз-Гол. Возможность такой магистрали эксперты уже обсуждали в последние годы, но в строго европоцентристском ракурсе — как прокладку в Азию из Европы линии Север—Юг, способной составить конкуренцию Транссибу. Я же вижу главную ее функцию совсем в ином.

Сближаясь в урало-сибирской коммуникационной сердцевине России — ее пятой «скрепе», — эти дороги соединяли бы регион, обеспечивающий целостность нашей страны и при этом не имеющий доступа к морям, с тихоокеанским пространством и делали бы из него оплот геоэкономической экспансии АТР на запад. Вся ценность проекта для России определялась бы тем, что она в нем была бы представлена вовсе не одним Транссибом, или Российским транспортным коридором. Любой эксклюзивный коридор уязвим. Движение по нему может быть остановлено каким-либо стихийным бедствием или злым умыслом, а следовательно, уязвима и страна, делающая свою ставку только на него. Это касается каждой из трех указанных линий, взятых по отдельности. Транссиб могут, как в 1998 году, перекрыть шахтерские или иные движения протеста. Северный Шёлковый путь, как и южный, классический, находится под угрозой быть парализованным волнениями синьцзянских тюрок. США в состоянии по «антитеррористическим» соображениям блокировать порты Ирана. Но система тихоокеанского плацдарма в целом — с тремя независимыми друг от друга входами и с множеством железно- и автодорожных выходов в разные западные области материка, снабженная информационным обеспечением, которое учитывало бы обстановку на всех этих путях, — практически неуязвима. Обрисованная структура гарантировала бы ей устойчивость и бесперебойность функционирования.

Сразу же возражу тем, кто полагает, что такая концепция обрекает Россию быть просто транзитным пространством. Подобные пространства, если они хорошо справляются со своей ролью, почти всегда политически пассивны в отношении поддерживаемых ими коридоров, заботясь лишь о том, чтобы те без сбоев доставляли грузы и людей на рынки, сложившиеся без участия государств-транзитов. Такую роль и отводила России схема Евразийского транспортного коридора. Проект же тихоокеанского плацдарма предназначен создать в Евро-Азии новую геоэкономическую ситуацию, столкнуть друг с другом мирохозяйственные Большие Пространства таким образом, чтобы Россия, не разрываясь между ними, стала для одного из них необходимым агентом воспроизводства и экспансии. Смысл проекта в том, чтобы сыграть на разнице между нашей «за-лимитрофностью» в отношении Европы и нашей непосредственной пе-риферийностью в поле АТР, чтобы превратить положение окраины тихоокеанского экономического гроссраума в статус его переднего края, чтобы зас толбить за РФ ответственную функцию в создании дохода тихоокеанских экономик и тем самым заложить предпосылки для включения российских производств и научно-технологических центров в разделение труда внутри этого региона ⁴⁵. Решению той же сверхзадачи в конечном счете должно содействовать и намечающееся продвижение российских энергоресурсов на рынок Восточной Азии.

Уже на подступах к проекту Москва должна была бы достичь взаимопонимания с Китаем, Японией, странами АСЕАН и Ираном, а также заключить специальные соглашения с Казахстаном и Туркменией. Сотрудничество с Казахстаном вообще необходимый компонент проекта: ведь две обозначенные линии проходили бы через земли этой республики, а третья — Транссиб — вдоль ее границ. Кроме того, проект должен представлять интерес и для Индии, которую противостояние с Пакистаном объективно делает ближайшим партнером Ирана, если не прямым его союзником. В частности, о транспортном коридоре «Север—Юг» через иранскую территорию шел серьезный разговор в начале 2000 года на шестом заседании в Дели Межправительственной российско-индийской комиссии по торгово-экономическому, научно-техническому и культурному сотрудничеству. И особенно важно то, что, будучи принят как стратегический ориентир, замысел тихоокеанского плацдарма позволил бы системно охватить и свести к частным их аспектам все три большие геополитические пробл емы России, о которых сказано выше: китайскую, талибскую и связанную с броском Запада к Каспию и в «новую» Центральную Азию, то есть с планом ТРАСЕКА в самом широком его толковании.

Организация линий-товаропотоков на запад со стороны Великого океана, поддерживаемых и гарантируемых Россией либо на основной их протяженности, либо на важнейших отрезках, способствовала бы культивированию благоприятной для нас среды в АТР. Роль РФ как держательницы коммуникационного плацдарма, в безопасности которого было бы заинтересовано все тихоокеанское сообщество, помогла бы умерить прямое китайское давление на российские и казахстанские земли, сублимировать его в сотрудничество вокруг идеи северного Шёлкового пути и тем самым упрочила бы доверие между державами — это единственно твердое основание стратегического партнерства. Включение же в проект Казахстана гарантировало бы неуязвимость российской пятой «скрепы» с юга, то есть на том единственном направлении, откуда только и могли бы исходить угрозы для нее.

В контексте подобного проекта все происходящее в Афганистане и на юге «новой» Центральной Азии расценивалось бы по его влиянию на будущее индоокеанского пути. Коль скоро Россия и Иран пришли бы к соглашению насчет обоюдной заинтересованности в сей магистрали, в лице этих двух стран, с одной стороны, Пакистана и талибов, с другой, столкнулись бы два варианта соединения Великого океана с данным сектором Лимитрофа. Какой из них возьмет верх? Очень многое зависело бы от ориентации Ашхабада: на туркменской земле эти варианты пересеклись бы напрямую, вступив в сложные отношения также и с третьей, поддерживаемой США идеей — встраивания Туркмении посредством транскаспийского газопровода в азербайджано-грузино-турецкую ось. И наконец, очень серьезно встал бы вопрос отношений Москвы и Ташкента.

Узбекистан — это сила в регионе, однозначно не желающая допустить расширения пакистано-пуштунского пространства на север. В то же время он по понятным причинам привержен южному Шёлковому пути. Трехлинейная система тихоокеанского плацдарма не сулила бы выгод узбекам, которые в отличие от казахстанцев и туркмен не могли бы рассчитывать на прямую отдачу ни от одной из ее линий. Кроме того, вся политика Ташкента выдает стремление перенаселенной республики, добившейся успехов в военном строительстве и отчасти в экономике, но запертой в глубине материка и не имеющей выходов даже на Каспий, стать «лимитрофной империей». Узбекистан пытается контролировать центрально-азиатский межцивилизационный интервал в противовес подступающим к нему и с юга, и с севера центрам сил соседних цивилизаций. Поэтому он противостоит сразу и России, и Среднему Востоку. Это показывают и выход его из оборонного блока СНГ с одновременным присоединением к ГУАМу, и заявленное им неприятие российского военного присутствия к ак в данном регионе (на казахстанской и таджикской границах), так и в других частях Великого Лимитрофа (например, в Армении). С другой стороны, мы видим очевидное сопротивление ташкентского режима политической исламизации республики, осуждение им проиранских жестов Туркмении, враждебность к талибам, полную поддержку им американских репрессалий против Ирана и Ирака. Для Запада Узбекистан наиболее импонирующий региональный лидер центрально-азиатского хартленда ⁴⁶. Для России это государство может стать источником осложнений, как, впрочем, и для всех его непосредственных соседей, в отношениях с которыми оно не раз прибегало к демонстрации силы (например, в спорах с Киргизией о водопользовании и с Туркменией — о нефтегазовом месторождении Коктумалак) ⁴⁷.

В интересах России, чтобы член новоиспеченного ГУАМа — Узбекистан не получил доступа к Каспию, но был бы, как и сейчас, отрезан от него казахстанскими и туркменскими землями, через которые может пролечь индоокеанский путь. Но поскольку этот центр противостоит выдвижению талибов на Лимитроф, а Ислам Каримов уже высказался о возможности для его страны двинуться «путем Бабура» и попытаться расширить свое влияние на Среднем Востоке вдоль путей, ведущих к Индийскому океану, постольку Москва обязана сотрудничать с этим государством всеми способами, которые могли бы укреплять подобное партнерство не в ущерб ее основным интересам в регионе.

Ведь если Россия будет стремиться войти в АТР своим урало-сибирским ядром, ее геоэкономический протихоокеанский курс должен будет получить надежную опору в ее центрально-азиатской стратегии.

Легко видеть, что стратегия тихоокеанского плацдарма объективно должна была бы привести к олигополии России, Китая и Ирана в области трансконтинентальных железнодорожных коммуникаций на большей части Евро-Азии. В случае реализации этой стратегии дороги, соединяющие концы континента, оказались бы в огромной мере под контролем трех держав, из которых любые две всегда могли бы подстраховаться против третьей в случае ее непартнерского поведения. Китай и Россию против Ирана страховал бы северный Шёлковый путь, Россию и Иран против Китая — индоокеанский путь. В случае «неправильного» поведения России Китай и Иран могли бы стимулировать жизнедеятельность южного Шёлкового пути через Узбекистан, выпадающего из системы тихоокеанского плацдарма. Зато у России был бы про запас такой козырь, как Транссиб с БАМом до Ванино, возможно, продленный до Сахалина, если не до Хоккайдо, а у Ирана — дороги в сторону Турции и Балкан.

Транспортная олигополия способна стать основой для далеко идущего сближения позиций России, Китая и Ирана по вопросам безопасности в постсоветской Центральной Азии и во всем околокаспийском пространстве — вплоть до выработки общей стратегии в духе «сотрудничества цивилизаций», соприкасающихся с данными секторами Лимитрофа. Речь шла бы при этом не об «антиатлантистском» союзе с сомнительной идеальной целью восстановить мировой баланс, а о договоре с прочной геоэкономической подоплекой, которая подкрепила бы общий негативный интерес, — неприятие любой четвертой силы, стремящейся внедриться в хартленд, — неважно, по Лимитрофу, то есть со стороны Восточной Европы и Кавказа, или из пакистано-пуштунской части Среднего Востока ⁴⁸.

Такой тройственный консорциум держав имел бы шансы на успех в центрально-азиатской политике, если бы каждая из сторон с самого начала признала резкое различие природы своих геоэкономических и военно-стратегических задач в регионе при их несомненной корреляции. В плоскости геоэкономики общей целью членов олигополии должно было бы стать энергичное конструирование нового транспортно-коммуника-ционного дизайна для Евро-Азии. В раскладе же военно-силовом каждая сторона должна бы стремиться к тому, чтобы обрести для себя в Центральной Азии надежный тыл, обеспечивающий Китаю свободу действий на Тихом океане, Ирану — возможность самоутвердиться на Ближнем Востоке, России — гарантию от охвата ее натовским пространством как со стороны Восточной Европы, так и с юга. Поэтому ни в коем случае нельзя поощрять безумные идеи в духе Дугина—Митрофанова насчет геополитического дележа Центральной Азии, идеи откровенно провокационные, неизбежно ведущие к кризисам в отношениях между тремя державами, а заодно подталкивающи е элиты и народы региона взывать к Западу как защитнику и гаранту их суверенности. Военно-стратегическая поддержка регионального status quo и геоэкономическое строительство, работающие на новую ситуацию на континенте, — таким должно быть двуединое содержание российско-китайско-иранского соглашения по Центральной Азии, если мы хотим, чтобы оно отвечало духу нынешнего мира с его полутораполярностью и двумя не до конца совпадающими раскладами мощи на одних и тех же пространствах.

Надо осознать, что не очень-то конструктивное сопротивление многих российских политиков идее Евразийского транспортного коридора может быть рационализировано только в контексте борьбы за прокладку иных ресурсных потоков в Евро-Азии и утверждение именно их в качестве преобладающих под лозунгом «Урал — да, Кавказ — нет!». Добиваясь меридиональной ориентации прикаспийских республик Центральной Азии на проект тихоокеанского плацдарма, а не на прозападную интеграцию с Закавказьем, нашей стране не обойтись без кавказской политики, отвечающей ее тихоокеанским интересам и вытекающим из них центрально-азиатским задачам.

Великий Лимитроф может быть собран в обход России или против нее только с опорой на Грузию и Азербайджан — своего рода «малые империи» Закавказья. Но эти необходимые звенья для любого сквозного геополитического строительства на Лимитрофе на самом деле очень ненадежны, как показали гражданская война и восстания национальных меньшинств, истерзавшие обе республики в первой половине 90-х. И Грузия, и Азербайджан вышли из этих войн, утратив контроль над значительной частью своих территорий. Само умиротворение стало отчасти возможно благодаря помощи России, «подморозившей» Абхазию, но еще большую роль сыграли имидж и личные качества Гейдара Алиева и Эдуарда Шеварднадзе, которые сумели укротить политических активистов младших поколений. Но если возраст государственных лидеров тюркской Центральной Азии находится в диапазоне от 55 до 63 лет, что заставляет принимать во внимание большинство этих людей в политических прогнозах минимум на 10, а то и на 15 лет, то президентам Грузии и Азер байджана уже за 70. Нельзя исключать, что с их уходом от власти оживятся силы, уже едва не приведшие свои государства к полной катастрофе, и исход этих процессов будет существенным образом зависеть от благорасположения России. А с ее точки зрения Кавказ пребывает прежде всего между нею и землями исламского Ближнего и Среднего Востока, а не между Восточной Европой и Центральной Азией, связывает и дистанцирует цивилизации, а не сцепляет стратегически помимо них и против них части того межцивилизационного пояса, к которому он культургеографически принадлежит. Претворение в жизнь этого подхода как региональной политической программы, поддерживающей идею тихоокеанского плацдарма, потребует от России серьезного подбора попутчиков и на самом Кавказе, и на исламском Востоке, чьи субъективно разноречивые и разнонаправленные устремления, складываясь и пересекаясь, содействовали бы ее целям.

Итак, предлагаемая концепция позволяет охватить единой геополитической логикой все множество российских интересов от Причерноморья до дальневосточного Приморья, подчинив их двуединой, сугубо прагматической и секулярной цели.

Во-первых, попытаться геоэкономическими средствами и методами изменить мировой порядок в направлении, повышающем статус России.

Во-вторых, обеспечить безопасность ее урало-сибирского коммуникационного ядра, а вместе с тем опереть целостность страны на новые основания, поднять международную геоэкономическую значимость этой российской пятой «скрепы» и прочнее завязать на нее «угловые» приморские регионы с их экспортно-импортными и транзитными выходами в мир.

Лидерам России, отодвинувшейся от Европы за полосу ставших суверенными пространств Великого Лимитрофа, предстоит решать, оставаться ли нам только европейским транспериферийным хинтерландом или в качестве далеко продвинутой к западу окраины АТР пытаться по-иному определить свое место в ойкумене начала XXI века. Я уже говорил, что в ближайшем (3—5 лет) будущем первая роль для нас неизбежна и, играя ее, надо попытаться извлечь из нее как можно больше выгод. Но реальное наращивание мирового влияния страны в среднесрочном (10—15 лет) будущем возможно лишь на втором пути. Он должен был бы определить приоритеты российской политики самое позднее к середине будущего десятилетия. А подготовку к выдвижению этих новых приоритетов нужно бы начинать уже сегодня — и чем нагляднее, тем лучше.

Россия в Балто-Черноморье: подсказки истории

В восточно-европейском секторе Лимитрофа на протяжении последнего десятилетия неоспоримо господствовал сценарий отката России на свой «остров» и смывания ее следов экспансией структур Евро-Атлантики. Из-за прозападной установки восточноевропейцев мы оказались беспомощны в косовском кризисе, будучи отрезаны Лимитрофом от событий, которые разыгрались у его противоположного края, прилегающего к ядру «коренной» Европы. И все же трудно сомневаться, что на ближайшие десятилетия Восточная Европа, включая и Центрально-Восточную, сохранит черты переходного пространства между Западом и Россией. Весь вопрос в том, как это пространство организует себя.

История знает два возможных ответа на этот вопрос. В первом случае европейский восток предстает рыхлым континуумом этносов, культур и политических образований, тянущимся от Одера и Рудных гор на неопределенное расстояние в глубь материка, проникнутым вялотекущими соседскими дрязгами и перепутавшимися малодейственными союзами, антантами, конференциями и т. п. Так этот край выглядел в конце XV— начале XVI веков на заре европейского Нового времени. В таком же виде он был восстановлен в 1919 году на Версальском конгрессе и пребывал все ХХ столетие, как бы ни передвигались границы и сферы влияния. Таков же он в основном и сейчас.

Но в промежутке между этими датами мы видим совсем иную Восточную Европу. Одна из предпосылок ее глубокого преобразования в XVI веке — это установление русскими контроля над Волгой и их выход к Каспию и Кавказу, восток которого был тогда под властью Ирана. Тем самым Восточная Европа с Крымом и турецкая Малая Азия были отсечены от Центральной Азии и Поволжья, так что в последующие века тюрки хартленда оказались в стороне от игр османского «нового халифата» и вассального ему Крыма. Впервые владения России и Ирана, протянувшись друг к другу навстречу, разрубили тот горный и степной пояс евро-азиатских цивили-зационных периферий, который представляет собой важнейший компонент и сегодняшнего Великого Лимитрофа ⁴⁹.

Второй предпосылкой нового регионального порядка стал в том же XVI веке разлом в судьбах народов Центрально-Восточной Европы. Попав под прямой турецкий напор, Чехия и Венгрия — земли к югу и к западу от Карпат — выбирают германское господство, став владениями Священной Римской империи Габсбургов. А Польше, на севере от Карпат, вместе с Литвой и входившей в нее Галицией выпадает иная участь: она оказывается исторически связана не с германским пространством в Европе, а с Балтикой, Русской равниной и Причерноморьем. Для XVI столетия это значило: с Швецией, Россией и Крымом. По ходу Ливонской войны в обособляющемся от Запада и отрезанном от глубины континента Балто-Черноморье складывается особая четырехполярная международная система с большой свободой перераспределения союзнических и конфликтных отношений между ее полюсами.

Набор ролей в Балтийско-Черноморской системе (БЧС) был мотивирован географией, прежде всего гидрологией. В нее первично входили: Швеция, хозяйка балтийских речных устьев; Турция с Крымом, державшая в своих руках черноморские устья и проливы; Россия и Польша, владевшие верховьями и водоразделами балтийских и черноморских рек. Таковы были фокальные геополитические позиции этой системы. В XVI—XVII веках русские цари, короли Швеции и Польши, а временами и турецкие султаны боролись за господство в БЧС, пытаясь объединить несколько таких позиций в одних руках. Но кроме четырех держав-лидеров структурным компонентом системы была срединная меридиональная ось земель, тянувшаяся от бывших ливонских владений — Лифляндии и Эстляндии — через Литву с Белоруссией, далее по Приднепровью и упиравшаяся в Крым. На этой оси разыгрывалась основная борьба фокальных держав за преобладание в системе. Но временами ось обретала собственную жизнь и бурно сотрясала всю систему, как, например, в пору казачьих восстаний.

Структурная инерция БЧС зримо проявилась и в XVIII—XX веках, когда с ослаблением Швеции и закатом Польши державы Центральной Европы потянулись на восток, занимая вакантные роли в конфигурации Бал-то-Черноморья. Пруссия, вырастая в гегемона Южной Балтии, обретает прежнюю роль Швеции. Австрия, владеющая Малой Польшей и Галицией с их речными верховьями, осваивает «польскую» роль. Начиная с разделов Польши и по Первую мировую войну на входе Европейского субконтинента имела место своеобразная склейка, или контаминация, европейской системы со старой БЧС. Этот порядок был уничтожен в Версале, где была заново образована из воссозданных Венгрии, Польши и Чехословакии Центрально-Восточная Европа, так что регион во многом вернулся к своему позднесредневековому образу.

Любопытно, что с 1991 года мы наблюдаем на балтийско-черноморской перемычке расстановку сил, которая существенно сходна со старой БЧС XVI—XVII веков. Турция по-прежнему владеет проливами, а ее определенные политические круги исповедуют доктрину «Чёрное море — турецкое море». Польша, потеряв Галицию, выросла за счет бывших прусских владений в большое балтийское государство. Восточнее Карпат основная часть междуморья поделена между Россией и Украиной. Последняя держит Галицию, Крым, фарватеры нескольких крупных черноморских рек и притязает на Керченский пролив — истинное устье Дона. Выходит, Польша обрела «шведские» атрибуты, тогда как «польские» отчасти перешли к Украине. Наконец, Калининградская область, Литва, Белоруссия, украинское Левобережье и Крым представляют собой новую территориальную ось, вокруг которой лежат три северных центра Балто-Черноморья — Москва, Варшава, Киев — и на которой сталкиваются их интересы, влияния и притязания. В верхней части новая ось несколько отклоняется от старой: Латвия и Эстония в этом поле сейчас выглядят скорее вклинившимися в него внесистемными анклавами Северной Европы⁵⁰.

Есть много признаков того, что на этом пространстве в конце века актуализируется историческая память БЧС. В выступлениях польских государственных деятелей, в публикациях польских идеологов и журналистов, даже в таможенной политике этого государства нет-нет да и проглядывает напряжение между центрально-европейской и балтийско-черноморской идентичностями ⁵¹. Между польскими и украинскими политиками то и дело возникает пикировка претензиями на стержневую роль в регионе. А в то же время украинские аналитики охотно делают заявления относительно перспектив «антимосковской» оси Варшава—Киев—Анкара. Растущее турецкое влияние в Крыму, осуществляемое через часть крымских татар, входит в конфликт с пророссийскими симпатиями массы крымчан, и обе эти тенденции вызывают в Киеве тревогу ⁵². Очевидно, что при иных условиях здесь могла бы возникнуть особая международная система, способная притянуть к себе и некоторые смежные государства, например Молдавию или Словакию. Однако сильней шее влияние ЕС разлагает намечающуюся структуру, поворачивает здешние режимы лицом к Западу и ослабляет внутрирегиональные отношения между ними — как конфликтные, так и потенциально союзнические. К тому же нельзя не признать, что Польша с балтийским побережьем, но без Галиции — это государство геополитически округленное, и на предмет старой идентичности к полякам взывает больше память, чем веления географии.

У многих русских разговоры о балтийско-черноморской политике вызывают сейчас раздражение, ассоциируясь с известными идеями насчет оформления в этом междуморье политико-экономического содружества, которое было бы предназначено служить не то санитарным кордоном против нашей страны, не то долгосрочным отстойником для нее на пути в Большую Европу. Между тем для России, географически вернувшейся в основном к своему доимперскому образу, Балто-Черноморье — реальность, требующая непредвзятого осмысления и разработки.

Именно доимперский опыт позволяет вывести для России несколько ключевых геополитических принципов в отношении данного края.

• Как уже говорилось, этот опыт показывает: Россия XVI—XVII веков устояла среди инокультурных пространств материка потому что, контролируя Волгу, а с нею выходы к Кавказу и Каспию, отсекла Балто-Черноморье от Центральной Азии и при вольном или невольном содействии Ирана лишила Турцию возможности расширить свое стратегическое пространство до Каспия и за него. Этот результат позволил России вести активную политику между Чёрным и Балтийским морями, а на востоке, овладев слабонаселенными лесистыми краями до Тихого океана, ограничиться по рубежу леса и степи стабилизирующей обороной, не углубляясь в Центральную Азию, держась вне ее. Сейчас приоритеты надо расставить иначе. Как раз в Балто-Черноморье российские интересы теперь преимущественно стабилизационные, а главная игра, увязанная с геоэкономическими сверхзадачами, должна вестись на других направлениях. Но как и в пору Московской Руси, условие безопасности страны — отъединение хартленда от Восточной Европы, причем в наши дни решение этой задачи во м ногом зависит от происходящего на Кавказе.
   
• Как и в XVI—XVII веках, Россия тесно связана хозяйственными интересами с другими государствами Балто-Черноморья. Но именно поэтому она вынуждена сопротивляться их претензиям на статус якобы неизбежных геоэкономических шлюзов между русским пространством и Западной Европой. Сейчас, как и тогда, данная задача в какой-то мере будет решаться попытками торгового обхода этого региона русскими с севера. При московских царях такому обходу служила торговля с Западом через Архангельск. В конце XX—начале XXI веков, когда Скандинавия выпадает за балтийско-черноморский интервал, Россия будет пытаться утвердить свою относительную независимость от государств этого междуморья, строя новые порты в своем углу Балтики, развивая Балтийскую трубопроводную систему, пытаясь транспортировать энергоносители в Европу через Скандинавские страны или перевозя сжиженный газ судами с Ямала.
   
• Интересы России в этом геополитическом регионе тогда, как и теперь, должны обеспечиваться влиянием на его оси, которая в наши дни проходит от Калининграда до Крыма. Для усиления этого влияния необходимо применять всевозможные методы, в том числе еще не испробованные, — например, поддерживать лояльное Москве крыло крымско-татарского движения.
   
• Состояние российского Юго-Запада, в том числе и будущее Новороссийского порта, во многом определится отношениями с Турцией как хозяйкой Проливов. Насколько для нас неприемлемо утверждение турецкого стратегического пространства на Кавказе с продолжением в Центральную Азию, настолько же следует добиваться сотрудничества и взаимопонимания с Турцией как черноморской державой. Обе эти установки прямо стыкуются в проектах российско-турецких газопроводов: уже прокладываемого «Голубого потока» и проектируемого газопровода через Западную Грузию и Армению. Общепризнано, что, обеспечивая Турцию газом через Чёрное море (и через ориентирующуюся на Россию и Иран Армению), «Газпром» подорвал бы идею Транскаспийского газопровода из Туркмении, предназначенного вписать Ашхабад в полосу противостоящих Москве государств на Великом Лимитрофе. «Нанизывая» Турцию на меридиональную топливную нить, Москва предотвратит достройку контрроссийской широтной оси через Каспий. В то же время п ри непрекращающейся войне в Афганистане успех «Голубого потока» способен создать самую благоприятную конъюнктуру для транспортировки туркменского газа к Индийскому океану через Иран (в дополнение к его поставкам в Восточную Европу через Россию), а значит, и для привлечения туркменского руководства к проекту ирано-российской (индоокеанской) железнодорожной линии как части системы тихоокеанского плацдарма в Западной Сибири. Впрочем, топливной сферой возможности российского сотрудничества с Турцией далеко не исчерпаны, учитывая особенности ее нынешнего международного окружения, где явно прорисовывается кольцо недружественных ей государств. Это кольцо состоит из Армении, Ирана, Ирака, Кипра и Греции, но оно может не включать Россию, пока у Москвы есть надежда строить отношения с Анкарой на позитивной основе.

Сейчас в устах российских политиков балтийско-черноморская идея способна прозвучать заявкой на особый режим отношений, в том числе экономических, в этом пространстве. России нужны здесь добрые отношения, хотя бы потому, что основной фокус ее интересов должен лежать в других местах. Правда, не все зависит от русских, и нельзя исключить, что им придется, отвечая в Восточной Европе на внешние вызовы, играть не в свою (и малоперспективную для них при любом исходе) игру.

Постскриптум: обобщение и одна оговорка

Не раз в прошлом российские «натиски на Запад» сменялись отходом к балтийско-черноморскому порогу. При этом каждый раз — и после Крымской войны, и после того как не удалось раздуть революцию в Европе начала 1920-х, — правители России принимались строить для нее Большое Пространство вне Пространства Запада. Вехи этих усилий — наши походы на Хиву и Мерв, оборона Порт-Артура, схватки с басмачами и сражение на Халхин-Голе. Афганская война 1980-х стала предвестием третьей евразийской фазы в нашей истории. Правда, исторически беспрецедентное сжатие страны в 1991-м было дезориентирующим. Оно выглядело уходом русских из Азии, как и из Европы. До многих сперва даже не дошла вся уникальность момента. Ведь сколько сограждан в декабре того года радовались освобождению России от «азиатов» и вхождению в славянский союз с центром, сдвинутым к Европе! Крупнейшим геополитическим уроком десятилетия надо считать открывшуюся картину «острова Россия», окаймленного обнажившимся трансрег иональным шельфом Великого Лимитрофа — «Евразии», способной и готовой без русских состыковаться с Евро-Атлантикой. Ни изоляционизм, ни евразийство в духе Петра Савицкого и Льва Гумилёва в качестве практической политики сейчас не годятся.

И все-таки геополитический ритм империи пока жив: он удачно подсказывает наилучшие для русских сегодня направление интересов и приложение усилий. Надо только понять, что современный мир с двумя перекрывающимися и не вполне конвертируемыми раскладами мощи делает выигрышной такую стратегию, которой Империя не знала, но которая соответствует и времени, и состоянию «евразийской Атлантиды». Кроме того, она позволяет нам найти стратегических попутчиков на первую четверть нового века, а может быть, не лишена привлекательных черт и для части наших вчерашних сограждан, ставших нашими соседями.

И еще одно замечание. Я исходил из предположения, что Китай и Россия в обозримое время сохранят свои земли в «старой», восточной Центральной Азии, а Евро-Атлантика будет пытаться продвинуться по Лимитрофу в «новую» Центральную Азию через Восточную Европу и Кавказ. Но если сбудутся прогнозы, предсказывающие дестабилизацию «нэповского» Китая и суверенизацию подвластных ему областей Лимитрофа от Маньчжурии до Тибета, то, возможно, станут реальностью не только волнения в смежных районах нашей Восточной Сибири, ренессанс панмон-гольских идей и т. д., но и распространение влияния США и Японии по Лимитрофу с востока ⁵³. Для этого пока чисто гипотетического случая предложенную концепцию пришлось бы серьезно пересмотреть, в частности уделив особое внимание Корейскому полуострову как «входному» региону на крайнем востоке межцивилизационного пояса. Но, главное, и при таком повороте стратегия России должна была бы определяться соотношением конъюнктур Вел икого Лимитрофа и Великого Океана.

Примечания

¹  Цымбурский В. Народы между цивилизациями // Pro et Contra. 1997. Т. 2. № 3. В этой работе обосновано то понимание цивилизации и лимитрофа, которого я строго придерживаюсь и в данной статье.

²  В «Народах между цивилизациями» Индия не включена в число цивилизаций, выходящих на Великий Лимитроф, так как я не указал на принадлежность к этому поясу — наряду с Монголией — также и Тибета. В этом пункте моя первоначальная версия требует поправки.

³  Либиг М. Евразийский сухопутный мост — политическая альтернатива расширению НАТО // Российское аналитическое обозрение. 1997. № 5. С. 36; Зиядуллаев Н. Тенденции к изоляции России усиливаются // Правда-5. 1997. 15 июля.

⁴  НГ-сценарии. 1996. № 6. Сент.

⁵  Бжезинский З. Великая шахматная доска. М., 1998. С. 142, 198, 201, 240.

⁶  Сорокин К. Геополитика современности и геостратегия России. М., 1996. С. 107.

⁷  Неклесса А. «Третий Рим» или «третий мир»: Глобальные сдвиги и национальная стратегия России // Восток. 1995. № 1. С. 11 след.

⁸  Дугин А. Основы геополитики. М., 1997. С. 182 («У русских сегодня нет государства»).

⁹  Мацкевич В. Чего не хватает, чтобы ответить на вопрос: «Как нам обустроить Россию?» // Бизнес и политика. 1995. № 1. В устных выступлениях экспертов-либералов иногда звучала мысль, что правительству реформ достаточно сохранить точечный контроль над крупнейшими городскими центрами России, доверив прочее пространство воле Божьей.

¹⁰  Каганский В. Советское пространство: Конструкция и деструкция // Иное: Хрестоматия нового российского самосознания. М., 1995. Т. 1. С. 125.

¹¹  Нартов Н. Геополитика. М., 1999. С. 127.

¹²  Hay D. Europe in the Fourteenth and Fifteenth Centuries. L.; N.Y., 1989. P. 426. О психологическом состоянии среднего европейца в «утренних сумерках» модернизации см.: Делюмо Ж. Ужасы на Западе. М., 1994.

¹³  Традиционное общество и мировая экономика: Критика теорий модернизации. М.: ИНИОН, 1981. С. 6.

¹⁴  Об историческом «двоеритмии» России, связанном с ее ролью цивилизации-спутника Евро-Атлантики см.: Цымбурский В. «Европа—Россия»: «Третья осень» системы цивилизаций // Полис. 1997. № 2; Zimburski W. Der Konservatismus und die Zivilisa-tionssituation in Rußland // Der Ernstfall auch in Rußland. Bietigheim; Baden, 1997.

¹⁵  Luttwack E. From Geopolitics to Geo-Economics // National Interest. 1990. № 20; Жан К., Савона П. Геоэкономика. М., 1997; Кочетов Э. Геоэкономика и стратегия России. М., 1997.

¹⁶  Валлерстайн И. Холодная война и Третий мир: Старые добрые времена? // Рубежи. 1997. № 1. Подобные прогнозы побудили Нурсултана Назарбаева выдвинуть доктрину «пояса выжидания вокруг срединного меридиана Евразии» с упором на буферную роль стран, лежащих между Европой и Китаем, Ближним и Дальним Востоком. См.: Затулин К., Грозин А., Хлюпин В. Национальная безопасность Казахстана: Проблемы и перспективы. М., 1998. С. 139.

¹⁷  Дугин А. Указ. соч.; Морозов Е. Большой Евразийский Проект // Русский геополитический сборник. 1997. № 2; Митрофанов А. Шаги современной геополитики. М., 1997.

¹⁸  Гайдар Е. Россия XXI века: Не мировой жандарм, а форпост демократии в Евразии // Изв. 1995. 18 мая; Тренин Д. Россия и новая европейская система // Рубежи. 1997. № 1; Богатуров А. Великие державы на Тихом океане. М., 1997; Ильин М. Кому, что и откуда обустраивать? // Бизнес и политика. 1995. № 7. С. 63.

¹⁹  Насколько мне известно, из российских либералов лишь Дмитрий Фурман обсудил пропагандируемый сегодня Бжезинским вариант — большое соглашение Запада с Китаем за счет России — и выразил готовность уступить российские земли китайцам, если те быстрее русских усвоят демократические ценности (Фурман Д. Внешнеполитические ориентиры России // Свободная мысль. 1995. № 8).

²⁰  Huntington S. The Lonely Superpower // Foreign Affairs. 1999. Vol. 78, № 2. P. 36; перевод хантингтоновской формулы словосочетанием «полутораполярная система» я услышал в одном из выступлений Юрия Громыко.

²¹  Зюганов Г. География победы. М., 1997. С. 237.

²²  Дугин А. Указ. соч. С. 261; Морозов Е. Указ. соч. С. 20 след.

²³  Хантингтон С. Столкновение цивилизаций и переустройство мирового порядка // Pro et Сontra. 1997. Т. 2. № 2. Некоторые отечественные либералы склонны пенять Хантингтону как вдохновителю приверженцев российской цивилизационной «осо-бости» (см.: Цыганков А., Цыганков П. Плюрализм или столкновение цивилизаций? // Вопросы философии. 1998. № 2), но при этом почему-то не замечают, что призывы их политических единомышленников к России кооперироваться с Западом против угроз с юга и с востока идеально вписываются в хантингтоновскую схематику.

²⁴  См.: Труд. 1999. 1 июня.

²⁵  В особенности см.: Цымбурский В. А знамений времени не различаете... // Национальные интересы. 1998. № 1.

²⁶  Надо подчеркнуть, что коммуникационный контур России как целостность сложился только в ХХ в. вместе с Транссибом, Северным морским путем и регулярным судоходством на Тихом океане. Еще в XIX в., когда Обь и Енисей были главными сибирскими коммуникациями, лишь дополняемыми проходившим широтно каналом между ними, Европейская Россия и Сибирь выглядели пространствами, отделенными друг от друга, — каждое со своими особыми севером и югом, что и обыгрывалось постоянно в аргументации сибирских областников. См.: Потанин Г. Областническая тенденция в Сибири. Томск, 1907.

²⁷  Ильин М. Этапы становления внутренней геополитики России и Украины // Полис. 1998. № 3. С. 91.

²⁸  Цымбурский В. А знамений времени не различаете...

²⁹  Баритко А. Супермагистраль XXI века // Нез. газ. 1998. 3 окт.; Авдеева С. Столько долларов в тонне? // Деловой вторник. 1999. № 6. 16 февр.

³⁰  См.: Конопляник А. Каспийская нефть на евразийском перекрестке. М., 1998; Гевор-гян К. Каспийская нефть как политический фактор // Северный Кавказ—Закавказье: Проблемы стабильности и перспективы развития. М., 1997; Вермишева С. Азербайджанская нефть в политическом контексте // Анелик. 1998. № 12; Солодовник С. Не тешьте себя иллюзиями, господа: Мнимые и реальные приоритеты держав на Каспии // Нефтегазовая вертикаль. 1999. № 1; Богданов К. В тисках спроса // Нефть и капитал. 1999. № 1; Он же. Трубы без нефти — деньги на ветер // Там же; Трофимов В. Каспийский вопрос для России остается открытым // Там же.

³¹  Гулузаде К. Баку—Джейхан: Пора ли писать некролог? // Нефтегазовая вертикаль. 1999. № 1.

³²  Солодовник С. Стабильность в Центральной Азии и варианты стратегии России // Восток. 1993. № 6.

³³  Хлюпин В. Тихая экспансия: Проблемы казахстанско-китайских отношений на современном этапе // Имперский сборник. М., 1997. № 1; Затулин К. и др. Указ. соч. С. 15 след.; Ауэзов М. Китайско-казахстанские отношения: История и современность // Центральная Азия и Кавказ. 1999. № 3 (4).

³⁴  Подробно см.: Хлюпин В. Геополитический треугольник: Казахстан—Китай—Россия. М., 1999.

³⁵  Нез. газ. 1997. 20 мая.; Ср. также: Назарбаев Н. На пороге XXI в. Алматы. 1996. С. 220— 229.

³⁶  Богатуров А. Указ. соч. С. 280.

³⁷  Дирлик А. Азиатско-тихоокеанская идея: Реальность и миф // Рубежи. 1995. № 2.

³⁸  Koppel B. Fixing the Other Asia // Foreign Affairs. 1998. Vol. 77. № 1.

³⁹  Kemp G., Harkavy R. Strategic Geography and the Changing Middle East. Wash. D. C., 1997. P. 12.

⁴⁰  Представление о транспериферийности России относительно Европы выдвинуто в работе: Мостова И., Скорик А. Архетипы и ориентиры российской ментальности // Полис. 1995. № 4. С. 75. Но я бы не решился, как авторы этой статьи, считать Скандинавию такой же транспериферийной соседкой Европы, как Россия. По своим этнокультурным характеристикам Скандинавия шведов, датчан и норвежцев — окраинная часть романо-германского ядра западной цивилизации и подобно Восточной Германии может быть отнесена к западно-европейскому лимесу (см. об этом понятии: Цымбурский В. Народы между цивилизациями. С. 164).

⁴¹  Либиг М. Указ. соч. С. 34.

⁴²  Российское аналитическое обозрение. 1997. № 5. С. 42.

⁴³  Сираи Х. Российский Дальний Восток и Япония // Япония сегодня. 1996. Март. С. 15.

⁴⁴  Устинов И. Родное дитя versus подкидыш // Pro et Сontra. 1997. Т. 2. № 3. С. 129.

⁴⁵  Ibid. С. 127 след.

⁴⁶  Бжезинский З. Указ. соч. С. 157 след.; Starr S. Making Eurasia Stable // Foreign Affairs. 1996. Vol. 75. № 1. Ср.: Ляпоров В. Нужен ли Средней Азии союз с Россией? // Нез. газ. 1996. 13 сент.

⁴⁷  Пузанов В., Хлюпин В. Казахстан—Узбекистан: Конфликтный потенциал центрально-азиатского пространства // Имперский сборник. № 1; Затулин К. и др. Указ. соч. С. 30—38.

⁴⁸  О собственно стратегическом аспекте такого соглашения подробно см.: Цымбурский В. От Дагестана-99 к будущему Великого Лимитрофа Евро-Азии // Российское аналитическое обозрение. 1999. № 2 (12). Вопрос не в том, произойдет или нет сближение трех держав, уже сейчас представляющееся «ночным кошмаром» для некоторых западных авторов, — оно почти неизбежно. С российской точки зрения главное в другом: насколько при этом будут приняты во внимание геоэкономическое моменты, способные усилить позиции России по отношению к Китаю и Ирану?

⁴⁹  Значение этого шага для становления и выживания России было впервые показано в книге С. Южакова «Англо-русская распря» (СПБ., 1885. С. 54 след.) — одном из важнейших произведений русской геополитической мысли XIX века.

⁵⁰  Эволюция БЧС до начала ХХ в. прослежена мной в работе: Цымбурский В. Как живут и умирают международные конфликтные системы: (Судьба Балтийско-Черноморской системы в XVI—XX веках) // Полис. 1998. № 4. Присутствие контуров старой БЧС в современной политической географии региона я подробно обсуждал с Михаилом Ильиным, которому за это очень признателен.

⁵¹  Кучинская М. Новая парадигма польской восточной политики // Pro et Сontra. 1998. Т. 3. № 2.

⁵²  Власов С. Пять лет украинской внешней политики: Поиск моделей продолжается // Этнические и региональные конфликты в Евразии. М., 1997. Кн. 2. С. 165, 167; Мошес А. Геополитические искания Киева // Pro et Contra. 1998. Т. 3. № 2.

⁵³  В 1996 г. лидер Организации освобождения Уйгурстана Ашир Вахиди на вопрос о союзниках его движения ответил: «Япония, непоследовательно — США... аналогичные национально-освободительные движения тибетцев, дунган, монголов Внутренней Монголии» (Хлюпин В. Геополитический треугольник… С. 218).

источник: www.carnegie.ru/ru/pubs/procontra/55574.htm